железобетонные изделия жби

- Пойдем тогда к вышке, сам спросишь!
- Буду я куда ходить! Что я - вышки не видел?
Отхожу от Феди. Так его сейчас ненавижу, что аж в груди печет.
Утешение нашел в Гаврильченко: тот мне поверил сразу. Только спросил, почему без него. Я ему то наплел про товарища, который никак не решался сам прыгнуть. Поэтому мне и пришлось вести его к вышке, силой спихивать вниз.
Кононенко тоже поверил. Но заметил, что если уж прыгать, то сразу с самолета. Да я его за это время немного раскусил: для Миши вообще не существовало середины. Он бы прыгал, то только с такого самолета, который поднял бы его аж в стратосферу.

МАСКУЛИНУМ, ФЕМШИНУМ, НОЙТРУМ

Когда меня кто спросил, какая дисциплина найосоружниша, я не задумываясь назвал бы немецкий язык. До сих пор не встречал ученика, который бы любил этот предмет. Да и как его можно любить, когда он требовал сплошного зубрежки, заучивание слов, которыми мы нигде и никогда не пользовались: ни на других уроках, ни, тем более, вне уроками. Лишь однажды я и воспользовался немецком языке.
Было это в седьмом классе, где под Новый год. В нашем клубе появился бильярд: большой стол, обитый зеленым сукном. Каким образом он попал в сельский клуб, никто не знал. Возможно, наш клуб перечислил именно деньги на духовые инструменты, а инструменты не поступили, то нам и накинули бильярд. До сих пор помню такую сцену: возле грузовой машины, вернулась из района, стоят заведующий клубом, рыжий парень Иван, и председатель сельсовета, дядя Андрей, который сердито спрашивает:
- У тебя в голове клепка есть? Что ты это привез?
- Да ведь бильярд ...
- Бильярд, бильярд ... Гроб тебе из него сделать - вот тебе и будет бильярд!
Но как бы там ни было, а не отсылать же обратно, раз привезли. И дядя Андрей, Покричав, махнул рукой.
Бильярд собирали два плотника: возились несколько дней. Где молотком, где обушком, где подогнали, а порой и пидтесалы.И после того шара катились, как с горки: все под один борт, к одной и той же лузы. Парни ходили с палками вокруг, тыкали то в один шар, то в другую, мы же только завистливо поглядывали сбоку. Нам даже руки сводило взять кии, однако Иван упорно гнал нас от бильярда: берег зеленое сукно.
Наконец однажды он сказал мне и Ванькой, что даст по несколько раз ударить, если мы прочистим в снегу дорожку от клуба к дороге.
Снега тогда навалило немало, от дороги в клуб было не менее четыреста шагов, и мы с Ванькой же попоприлы, пока справились. А Иван время от времени выходил на крыльцо и кричал:
- Пошире прочищайте! Чтобы и машина проехала!
От нас так и лаяли парой, когда мы, справившись, зашли в клуб. Здесь Иван заколебался:
- А как сукно брошенные? Кто будет платить?
И как мы его уверяли, что не порвал, как просили, Иван нас так и не подпустил к бильярду.
- И не просите, ребята, ничего не получится! Лучше на балалайке поиграйте.
Обиженные до слез, возвращались мы с Ванькой домой. Сердца наши горели жаждой мести. Ванька предлагал взять лопаты и засыпать снегом дорожку, еще и полить на ночь водой, чтобы Иван грыз ее потом зубами; я розхолодив товарища, сказав, что бы нас только двое таких вот дураков в селе? Но Иван только свистнет - и зубами выгрыз! Нет, если уж мстить, то надо придумать что-то другое. То такое, чтобы Ивану и в носу закрутило ...
И я таки придумал.
Иван был влюблен в нашу учительницу немецкого языка, молоденькую Параску Михайловну. Когда она появлялась в клубе, Иван становился как пьяный: затачивался на ровном и даже забывал спрашивать билеты. Мы часто этим пользовались: сунули за Прасковьей Михайловной. Пока Иван опомнится, нас добрый десяток и прорвется в клуб.
Иванова влюбленность не составляло тайны и для Прасковьи Михайловны. Но она почему-то не радовалась, а сердилась и не раз сердито отчитывала Иоанну, чтобы он бросил таращить на нее глаза, и так сделал ее посмешищем на всю деревню.